Главная сайта

Библиотека Эзотерики, Оккультизма, Магии, Теософии, Кармы.
  Оглавление  

БИБЛИОТЕКА

Информация
Поиск:

Книги в библиотеке:

категория Астрология [38]

  ДЖОАННА ВУЛФОЛК [20]
    
категория Белая Магия, черная, практическая ... [87]

  Практическая магия Автор: Папюс [8]


категория Великие, известные Эзотерики: Лао Цзы, Мишель Нострадамус. [13]

  Бхагван Шри Раджниш (Ошо) [48]
    
  ВИГЬЯНА БХАЙРАВА TAHTPA, КНИГА ТАЙН [83]
    Эзотерические техники, приемы, методы от ОШО
  Карлос Кастанеда [63]
    
  Предсказательница Ванга [13]

категория Гипноз. Принципы, методы, техника. [19]

категория Деньги, успех, процветание. [38]

категория Дети - Индиго [29]

категория Карма [9]

категория Нетрадиционная медицина [82]

  Мазнев Н.И. Лечебник, Народные способы [36]
    
категория НЛП [34]

категория Нумерология [17]

категория Психология [66]
Имеется связь с разделом Эзотерические тренинги, психотехники, методы...
  Дейл Карнеги. [19]


категория Разное [113]
Некаталогизированные материалы по эзотерике
категория Теософия [30]

категория Эзотерика, Оккультизм [74]

  Александр Тагес - Омикрон [10]
    
  Астрал [30]
    
  Ментал [3]
    
  Семь тел, семь чакр. [11]
    
категория Эзотерические тренинги, психотехники, методы для изменения состояния сознания, тренировки, разгрузки и т.п.. [66]

Свежие материалы:

свежие материалы Анни Безант ПУТЬ К ПОСВЯЩЕНИЮ и СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ ЧЕЛОВЕКА
→ Подробнее
свежие материалы Заговоры алтайской целительницы на воду - Краснова Алевтина (заговоры защитные, обереги 4 часть)
→ Подробнее
свежие материалы Заговоры алтайской целительницы на воду - Краснова Алевтина (для любви, семьи, на удачу в жизни и в делах, для привлечения денег 3 часть)
→ Подробнее
свежие материалы Заговоры алтайской целительницы на воду - Краснова Алевтина (заговоры от болезней, для красоты. 2 часть)
→ Подробнее
свежие материалы Заговоры алтайской целительницы на воду - Краснова Алевтина (от болезней)
→ Подробнее

Популярные материалы:

популярная литература [более 29600 просмотров]
Заговоры, заклинания, знахарские рецепты и многое другое из Учебника Белой магии. → Подробнее
популярная литература [более 19600 просмотров]
Снять порчу, наговоры, заговоры 1часть → Подробнее
популярная литература [более 10800 просмотров]
Книга проклятий → Подробнее
популярная литература [более 9600 просмотров]
Сафронов Андрей - Энергия денег → Подробнее
популярная литература [более 9100 просмотров]
Практическая магия. Определение магии Папюс 1 глава → Подробнее

Другие разделы сайта:

Сонник - толкование снов
Рецепты народной медицины
Гадание онлайн
Гадание на картах Таро
Бесплатные гороскопы
Психологические тесты
Развивающие игры
Нумерология



Карнаух И.И. Коучинг. Успех после успеха 2часть

        Никакого о каком приоритете слабых и немощных, нищих и убогих, позволяющих им претендовать на исключительное внимание Христа, в Библии не говорится. В Священном Писании не содержится ничего, похожего на призыв любить бедных больше, чем богатых или, скажем, чем людей среднего достатка. Христианская любовь вовсе не была избирательной. Христос пришел не для того, чтобы спасти бедных - равно как и не для того, чтобы спасти богатых. Он пришел, чтобы спасти все человечество - даже тех его представителей, которые, по меркам этого мира, спасения вовсе не заслуживали.
Об этом красноречиво свидетельствует история, поведанная в Евангелии от Матфея:
«…Фарисеи сказали ученикам Его: для чего Учитель ваш ест и пьет с мытарями и грешниками? Иисус же, услышав это, сказал им: не здоровые имеют нужду во враче, но больные» .
Вникнем в смысл этой полемики.
Мытарями назывались римские государственные служащие, ведавшие сбором налогов. Блюстители иудейских обычаев - фарисеи полагали, что всякое общение с ними оскверняет, а потому должно быть исключено. Причины такого требования разъясняются в дореволюционной Библейской Энциклопедии 1891 года, переизданной по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II в 1990 году:
« Мытарь - сборщик Римских податей и пошлин. Главные сборщики этих податей пользовались большим влиянием и доверием; но их помощники часто замечались в хищении и вымогательстве и считались притеснителями, грешниками и ворами, так что нередко иудеи не позволяли сим последним даже входить в храм или в синагоги и участвовать в общественных молитвах и богослужениях. Для сбора пошлин устраивались и содержимы были римлянами особенные домы, соответствовавшие некоторым образом нашим таможням. Главные сборщики, снявши права сбора податей на откуп, передавали права свои другим, а эти нанимали разных людей из низшего класса и им поручали сбор, вследствие чего возникали различные несправедливости, обманы и насилия. У евреев понятия - грешник, язычник и мытарь значили почти одно и то же. Во время Спасителя в Иудее было много мытарей» .
Если бы Христос следовал требованиям фарисеев, он не общался бы с теми, кого мы сегодня именуем работниками налоговых служб - на том основании, что постоянное соприкосновение с презренным металлом навсегда осквернило их. Однако Христос беседует с ними за совместной трапезой. Едва ли мытари страдают физическими недугами: в этом случае их не наняли бы для исполнения ответственной службы. Тем не менее, Христос говорит фарисеям, что он врачует мытарей. Они, мытари, потому и пришли беседовать с ним, что их души не знают покоя.
Вывод можно сделать только один: врачеванию подлежат души всех людей, совершенно не зависимо от того, богаты они или бедны, успешны или немощны.
* * *
Истинный христианин должен относиться к деньгам и иным признакам успеха в этом мире безразлично: царство Божье - не от мира сего. Христианские добродетели не связаны ни с богатством, ни с его отсутствием. Нет у тебя денег - не беда. Богатства, которые предлагаются тебе, значительно более ценны. Никакой вор у тебя их не украдет. Есть деньги - тоже неплохо. Их можно потратить на богоугодное, благое дело.
Деньги - не добро и не зло. Они вообще не считаются истинным христианином существенной ценностью. Поэтому никаких предпочтений в христианской любви ни бедные, ни богатые не заслуживают.
Так что настоящий врач, которого веками призывают подражать Христу, должен быть совершенно безразличным к тому, богат или беден его пациент, успешен он в жизни или неуспешен. Врач не должен держаться никакой идеологии. Он не должен призывать к обогащению, но и не должен ратовать за отъем богатств этого мира и за раздачу их бедным. Врач не может быть ни социалистом, ни консерватором. Подходя к больному, он должен напрочь забыть о своих политических взглядах - а еще лучше вообще не иметь их.
Именно такое мнение высказал в свое время А.И.Герцен, приводя следующий диалог:
« - Вы социалист?
- Я доктор медицины.
- Это не мешает.
- Мешает, и очень. Быть разом больным и врачом - дело плохое. Одилон Барро говорил, что закон не знает бога, а уж врач и подавно не должен иметь никакой религии, иначе он неодинаково будет относиться к больным».
* * *
Психолог, действительно, во многом похож на врача. И, прежде всего, тем, что главная его задача - помогать людям жить. ( Ничего исключительного в этой задаче, впрочем, нет. Точно такова же главная задача булочника, сапожника и юриста.) Помощь психолога - точно так же, как помощь врача - не может быть избирательной. Он не может отказывать в ней людям успешным, всецело сосредоточившись на заботе о немощных и неудачниках.
Истинный психолог живет по ту сторону успехов и неуспехов - или того, что принято считать ими. Его царство - тоже не от мира сего, если понимать под этим миром суетный и суетливый мир повседневности. Психолог занят внутренним миром человека, а не миром внешним. Он знает, что высшая ценность для человека - это душевный покой и согласие с самим собой.
* * *
Итак, первая причина того, что коучинг действительно возник не на том пути, по которому шла до сих пор психология и медицина - это особенности менталитета психологов и врачей. У них на протяжении многих веков сформировали совершенно иную «самоочевидную» установку, заставлявшую их считать серьезные проблемы успешных людей несерьезными. Вопреки тому, чего требовал от врачей А.И. Герцен, они все же были - где-то в глубине души, в сфере уже-не-осознаваемого - именно социалистами - в том смысле, что всегда ставили превыше всего интересы слабых и немощных.
А потому ни психология, ни медицина просто не имели никакого опыта оказания помощи успешным людям. Именно по этой причине коучинг с его заботой о сильных и успешных людях возник в стороне от магистральной линии развития медицины и психологии. Именно по этой причине медики и психологи не открыли коучинга и по сей день относятся к нему с некоторым недоверием.
Но эта причина - не единственная. Есть еще и вторая, ничуть не менее важная.


1.3. Тело- источник душевных болезней?

Когда страдают люди немощные и убогие, их страдания видны невооруженным глазом. Весь их внешний вид просто вопиет о помощи. Жизненные неудачи не только отражаются на лице - они легко прочитываются по одежде, позам, манере держать себя. Люди немощные прекращают все попытки справиться со своими жизненными проблемами, опускают руки и покорно принимают удары судьбы. Они быстро привыкают демонстрировать свое бессилие, чтобы получить поддержку.
Жизненные принципы людей сильных не позволяют им опуститься до подобного поведения, откровенно расписываясь в своей немощи. Они прячут свои страдания от чужих глаз и никого не допускают к себе в душу. К врачам они обращаются в самых крайних случаях. Стоит только им предстать в образе неудачника, который не способен решить свои проблемы сам, как с карьерой делового человека будет покончено навсегда. Никто не подпишет с ними ни одного договора и не даст кредита. Надо продолжать улыбаться - любой ценой.
Именно потому люди успешные стараются выглядеть успешными до последнего, всячески скрывая симптомы своих кризисов и недугов.
Отсюда - повышенные трудности в диагностике.
* * *
Помощь всегда оказывалась в первую очередь тому, кто ее просил. А из тех, кто просил, в первую очередь выбирался тот, у кого был наиболее бедственный вид. Возможно, именно по этой причине врачи - с тех пор, как возникла медицина - обращали первостепенное внимание на недуги телесные, которые сразу же бросались в глаза и немедленно вызывали импульс сострадания. Какие бы бури ни разыгрывались в душе человека, врач не отвлекался на их лечение до тех пор, пока они не получали внешнего, телесного выражения. Зато вид телесных повреждений немедленно заставлял его бросаться на помощь, засучив рукава.
Нет ничего удивительного, что медицина начала свое развитие как наука, основанная на наблюдениях - естественно, на наблюдениях за телом, поскольку душу наблюдать невозможно. Именно тело и стало первоочередным объектом внимания медиков. Это превратилось в самоочевидность, не требующую доказательств. Сосредоточив все свое внимание на теле, врачи стали видеть в нем первопричину всех недугов - в том числе и психических.
Разумеется, никаких наблюдений, которые однозначно доказывали бы эмпирически, что именно неполадки в теле вызывают душевные недуги, у врачей древности не было. Так что убеждение в этом вовсе не вытекало из опыта. Речь шла всего лишь о гипотезе, порожденной фантазией. Сплошь и рядом люди, достигшие успехов в одной области, пытаются распространить свои приемы и методы на другие, полагая, что они нашли универсальный ключ к решению всех проблем. Немалые достижения в лечении соматических заболеваний заставили врачей полагать, что найденные ими эффективные приемы воздействия на тело можно применить и для лечения души.
* * *
Еще отец медицины Гиппократ полагал, что вся психическая жизнь человека зависит исключительно от обмена веществ в его теле - в частности, от нормального увлажнения мозга:
«Полезно также знать людям, что не из иного места возникают в нас удовольствия, радости, смех и шутки, как именно отсюда (от мозга), откуда также происходят печаль, тоска, скорбь и плач. И этой именно частью мы мыслим и разумеем, видим, слышим и распознаем постыдное и честное, худое и доброе, а также все приятное и неприятное, различая отчасти все это по устоявшемуся обычаю, а отчасти по той пользе, которую получаем. Этою же частью мы распознаем удовольствия и тягости, смотря по обстоятельствам, и не всегда нам бывает приятно одно и то же. От этой же самой части нашего тела мы и безумствуем, и сумасшествуем, и являются нам страхи и ужасы, одни ночью, другие днем, а также сновидения и заблуждения неуместные, заботы беспричинные; отсюда также происходит у нас незнание настоящих дел, неспособность и неопытность. И все это случается у нас от мозга, когда он нездоров и окажется теплее или холоднее, влажнее или суше своей природы или вообще когда он почувствует другое какое-нибудь страдание, несообразное со своей природой и обычным состоянием. Безумие случается у нас от влажности, ибо когда мозг влажнее, чем требует природа, то он по необходимости приходит в движение, и, когда волнуется, тогда по необходимости ни зрение, ни слух не находятся в спокойном состоянии, но иногда совсем иное видят и слышат, а язык произносит все то, что больной каждый раз видит и слышит. <…> Но порча мозга происходит от слизи и желчи…».
Столь наивный материализм - разделяемый, впрочем, и некоторыми нашими современниками, всецело уповающими на медикаментозные методы лечения психических заболеваний - напоминает нехитрые народные шутки типа такой: «Что-то ты сегодня грустный. Наверное, съел что-нибудь?» Чем, в принципе, отличается от этого суждения концепция Гиппократа, который полагал: если тело, живущее сообразно с природой, нормально увлажнит мозг, никаких отклонений в психике просто не возникнет? Будет достаточно в тебе слизи и желчи – не разовьются никакие пагубные сомнения и душевные терзания, «печаль, тоска, скорбь и плач». А проглотишь что-нибудь правильное, подходящее - будут сплошные «удовольствия, радости, смех и шутки».
* * *
Как-то авторам этих строк довелось прочитать статью, в которой проводилась весьма интересная аналогия.
Представим себе, что в некий современный город вступили племена дикарей. Жители его в панике бежали, позабыв выключить телевизоры. Любопытные дикари принялись изучать это невиданное и загадочное явление, пытаясь выяснить, откуда в телевизоре берутся передачи. Естественно, действовали они «методом тыка». Ткнув в одно место телевизора, они заметили, что пропал звук. Ткнув в другое место, они заметили, что пропал цвет. Ткнув в третье, они заметили, что пропала резкость изображения. И так далее.
Естественный вывод, который можно было сделать из наблюдений подобного рода, таков: именно то место, которое было повреждено при «тыке», и «отвечает» за звук ( цвет, резкость, яркость, контрастность…) Звук возникает именно в том месте, повреждение которого влечет исчезновение звука. И так далее.
Рассуждая подобным образом, можно прийти к выводу, что все совокупное устройство телевизора и порождает передачи в нем.
Едва ли стоит доказывать, что на основе подобных эмпирических наблюдений крайне трудно дойти до представления о существовании телестудии.
Так что дикари, должно быть, до сих пор пребывают в уверенности, что передачи создаются при помощи телевизора. Возможно, они даже ищут то место в нем, воздействуя на которое, можно превратить грустные передачи в веселые.
Правы они только в одном: для нормального приема транслируемых передач телевизор должен быть исправен.
Но разве не той же эмпиристской методой руководствовались медики, которые исследовали мозг? Наблюдения за последствиями ранений и инсультов позволили им связать определенные участки мозга с высшими функциями человека. Они обнаружили, что повреждение тех или иных зон связаны, к примеру, с нарушениями речи, мышления и памяти. В итоге и был сделан вывод о том, что мозг - это «орган мышления», что человек «мыслит при помощи мозга». А пламенные энтузиасты физиологии даже решились на утверждение, что мозг выделяет мысли точно так же, как печень выделяет желчь.
Но можно ли всерьез утверждать, что телевизор выделяет телепередачи?
* * *
Странно, но факт: средневековые священники, исходившие из совершенно иных представлений, чем врачи, были вполне согласны с ними в том, что именно тело является причиной душевных заболеваний.
Именно священникам приходилось, наряду с врачами, иметь дело с душевнобольными. На первых порах они считали, что душевные недуги объясняются вселением в человека бесов. С течением времени этих бесов стали различать - и они все более и более стали превращаться из чистых антропоморфных фантазий в олицетворения тех или иных психических заболеваний. Возможно, эта линия могла бы иметь неплохие эвристические перспективы и плавно привела бы от мистики к диагностике, если бы такой ход мысли не был подавлен другой исходной концепцией, точно так же не основанной ни на каком опыте - христианским тезисом о тотальной греховности плоти. Именно он и заставил священников отвратить взгляд от внимательного исследования жизни души и искать причину психических заболеваний в пагубном влиянии тела на душу.
Фома Аквинский, теолог 13 века, учение которого было настолько авторитетным, что еще в 19 веке оно провозглашалось Ватиканом официальной философией католической церкви, полагал, само собой разумеется, что душу дал человеку Бог. Дальнейшие его рассуждения строились так.
Будучи существом совершенным, Бог, конечно же, не мог создать что-то несовершенное. Поэтому душа - совершенна. Стало быть, неполадок в ней быть не может и болеть она не должна. Так почему же тогда возникают душевные недуги?
Объяснить их можно только пагубным влиянием на душу чего-то внешнего, а именно - тела.
Но здесь святой Фома столкнулся с такой проблемой.
Нет такого человека, который не испытывал бы душевных страданий. И если объяснять их пагубным влиянием тела, то окажется, что весь телесный мир противостоит миру созданных Богом душ. Но ведь телесный мир тоже создан Богом!
Неужели же Бог вредит самому себе? Неужели Он портит свои же собственные творения?
Это допущение, конечно же, абсурдно.
С другой стороны, нельзя и объяснять все душевные недуги кознями дьявола. Если учесть распространенность этих недугов, включая психологические кризисы и просто легкую хандру - «грех уныния», придется допустить, что дьявол обладает чересчур большой силой. А признание силы дьявола сопоставимой с силой Бога представляло бы опасную и недопустимую ересь.
Так что требовалось дать такое объяснение, которое не подвергало бы сомнению всемогущество Бога, но, в то же время, раскрывало причины возникновения психических недугов у людей.
В поисках этого объяснения «ангельский доктор» Фома построил сложнейшую теологическую конструкцию, подобную пирамиде.
На самом верху ее находится Бог, сотворивший мир. Бог совершенен, но ни одно творение не получает от Него такой же степени совершенства.
Совершенство, по мнению Фомы, отличается абсолютной простотой. Именно таков Бог. Его можно представить себе в виде ослепительно яркого света. При творении мира этот свет устремляется вниз, постепенно теряя свою яркость, ясность и простоту, поскольку неоднократно преломляется.
На вершине пирамиды творений находятся ангелы - самые совершенные из всех существ, сотворенных Богом. Наилучшие из ангелов максимально просты. « …Ангелов следует воспринимать настолько простыми, насколько только может быть простым творение. Очевидно, их простота не тотальна, ибо если бы ангелы были абсолютно чисты от всякого состава, они были бы чистым актом - они были бы Богом.»
Божественный свет преломляется в каждом из высших ангелов и, уже несколько рассеиваясь, доходит до низших. Низшие ангелы устроены еще сложнее, чем высшие - и свет, проходя сквозь них, рассеивается и тускнеет все более и более. «Каждый ангел получает от ангела, стоящего непосредственно выше него, умопостигаемый вид - первую фрагментацию божественного света - и передает это просветление дальше, притушив и раздробив его» .
Пройдя сквозь иерархический порядок ангелов, божественный свет достигает людей. Он становится светом в человеческой душе. Люди устроены еще сложнее, чем самые низшие ангелы, а потому значительно менее совершенны. Поэтому в душах людей божественный свет преломляется, рассеивается и тускнеет еще больше.
Совершеннее - и проще всех! - души самых праведных из людей. Пройдя сквозь них, свет достигает людей, которые еще более сложны и несовершенны. Их души все темнее и темнее. В самых несовершенных людях божественный свет едва брезжит сквозь мрак низменных, плотских желаний.
Таким образом, именно телесность людей препятствует «проницаемости» их божественным светом. Ангелы, по мнению Фомы Аквинского, нематериальны, хотя тоже не обладают идеальной проницаемостью для него. Но люди обременены телом, которое тем более «гасит» исходящий от Бога свет, чем больше человек уступает его диктату. Святые умерщвляют плоть - и благодаря этому имеют более простую, светлую и ясную душу. И наоборот: чем больше человек идет на поводу у плотских желаний, тем сложнее его душа, тем больше она раздирается противоречиями и внутренними конфликтами.
И все-таки божественного света даже в этой душе больше, чем в природе - в органическом и неорганическом мире. Здесь свет божественного творения уже еле различим. Именно потому так трудна наука, пытающаяся уловить его отсветы.
Таким образом, именно плоть с порождаемыми ею желаниями и представляет собой причину душевных недугов. Она обременяет душу человека, всячески гасит в ней божественный свет. Это порождает у человека страх - как бы плоть совсем не отделила его от Бога. «Повсюду человек должен был чувствовать, что его удаляют от Бога, а нередко - испытывать страх, как бы его совсем с Ним не разлучили» .
* * *
Как видим, и материалисты из числа врачей, и идеалисты-теологи на протяжении многих веков парадоксальным образом сходились во мнении, что именно влияние тела вызывает психические недуги. ( Разница состояла лишь в том, что материалисты-врачи полагали, что пагубное влияние на душу оказывает только ненормально функционирующее тело, а теологи держались убеждения, что душе, в принципе, вредит всякая плоть, обременяющая ее.)
Но если признавать, что именно тело человека вызывает болезни его души, то из этого следует только один вывод: лечить психические недуги надо, воздействуя на тело.
Это представление безраздельно господствовало в медицине вплоть до самого 20 века. У него, впрочем, есть множество сторонников и по сей день.
Естественно, перед медиками закономерно встал следующий вопрос: на какую именно часть тела надо воздействовать, чтобы лечить психические недуги?
И здесь они тоже долгое время пребывали в плену тех чисто умозрительных представлений, которые сложились в европейской культуре под влиянием философов и теологов.
Еще в 19 веке психиатры придерживались примерно таких же взглядов, которые отстаивал задолго до возникновения христианства древнегреческий мыслитель Платон ( 428 или 427 до н.э - 348 или 347). Он полагал, что человеческая душа имеет три уровня. Высший уровень души - разумный - он помещал в человеке на уровне головы. Средний уровень души - тот, в котором «гнездятся» высокие, благородные страсти - на уровне сердца. Наконец, самый низший уровень души, «ответственный» за низменные, плотские желания, Платон располагал «у пупка».
Нет ничего удивительного в том, что и представители новорожденной психиатрии решили, что для излечения человеческой души надо активно воздействовать именно на нижнюю половину тела - как наиболее греховную и особенно вредно воздействующую на душу. Так что на долю области, располагавшейся «у пупка», выпали особенно суровые испытания.
Вот как описывал методы лечения души в 19 веке доктор Кибальтиц - в статье “Известия о доме сумасшедших в Москве и о способах лечения, в нем употребляемых”:
“Если нужно неистовому сумасшедшему бросить кровь, в таком случае пробивается жила сильнее обыкновенного. За скорым и сильным истечением крови вдруг следует обморок и больной падает на землю. Таковое бросание крови имеет целью уменьшить сверхъестественные силы и произвести в человеке тишину. Сверх того прикладываются к вискам пиявицы, и если он в состоянии принимать внутрь лекарства, то после необходимых очищений подбрюшья, дается больному багровая наперстяночная трава с селитрой и камфорою, большое количество холодной воды с уксусом; также мочат ему водой голову и прикладывают к ногам крепкое горячительное средство. Все усыпительные лекарства почитаются весьма вредными в таком положении. При уменьшении той степени ярости, прикладывают на затылок и на руки пластыри, оттягивающие влажности. Если больной подвержен чрезмерно неистовым припадкам бешенства, то ему бросают кровь не только во время припадка, но и несколько раз повторяют, дабы предупредить возвращение бешенства, что обыкновенно случается при перемене времени года.
Что касается до беснующихся и задумчивых сумасшедших ( maniaques et hypochondriaques ), подверженных душевному унынию или мучимых страхом, отчаянием, привидениями и проч., то, как причина сих болезней существует, кажется, в подбрюшьи и действует на умственные способности, то для пользования их употребляется следующее: рвотный винный камень, сернокислый поташ, ялаппа ( рвотный камень), сладкая ртуть, дикий авран, сабур, слабительное по методе Кемпфика, камфорный раствор в винной кислоте, коего давать большими приемами, с приличными побочными составами. Белена, наружное натирание головы у подвздошной части рвотным винным камнем, приложение пиявиц к заднему проходу, нарывные пластыри или другого рода оттягивающие лекарства производят в сем случае гораздо ощутительнейшее облегчение, нежели во время бешенства” .
Здесь стоит добавить, что из 113 человек, которые содержались в Московском доллгаузе, впоследствии ставшем Преображенской больницей, 25 сидели на цепи . А русская психиатрия того времени вполне соответствовала по уровню зарубежной.
* * *
Переведем дух и зададимся следующими вопросами. Интересовался ли врач, который собирался лечить душу воздействием на тело, содержанием болезненных представлений и переживаний больного? Вникал ли он в то, что происходит в страдающей человеческой душе?
Ответ на оба вопроса придется дать отрицательный.
Нет, не интересовался и не вникал.
Врач начинал с того, что констатировал наступившее неразумие пациента - его с-ума-сшествие. Для этого ему вполне достаточно было зафиксировать, что человек говорит что-то невразумительное. Далее интересоваться содержанием этого болезненного бреда врач не считал нужным - он стремился как можно скорее избавить больного от психических страданий и спешил к нему со слабительным, рвотным и пиявками, скорейшее приложение которых к особенно вредоносному месту тела могло радикально помочь от меланхолии.
Никому из врачей на протяжении многих веков даже не приходило в голову выяснять, точно зафиксировать на бумаге, а затем внимательно анализировать, что же именно привиделось больному в бреду, какие именно посещали его галлюцинации и кошмары. Впрочем, врачей прошлого трудно осуждать за это. Ведь и по сей день люди нормальные, заслышав чьи-то неразумные речи, просто констатируют: « Это - бред». И считают излишним далее вникать в содержание этого бреда.
Врач стремился как можно быстрее помочь психически больному, а не тратить время на выслушивание его безумных речей. Он немедленно пускал в действие свои средства - как мы успели убедиться, достаточно сильные. Надо ли говорить, что после использования рвотного, кровопусканий и пиявок расспрашивать больного о содержании его болезненных представлений - даже если такое желание и возникло бы - было уже поздно? Болезненные переживания в душе больного уже вытеснялись сильными ощущениями « в подбрюшье» - словом, « у пупка».
Таким образом, врач, который самым радикальным образом воздействовал на тело пациента - в намерении исцелить его душу, напрочь ликвидировал саму возможность вникнуть в тонкости его душевных переживаний. Здесь вполне уместна аналогия с принципом неопределенности Гейзенберга: чем лучше мы познаем тело и умеем эффективно воздействовать на происходящие в нем процессы, тем больше для нас закрывается перспектива постижения души. И наоборот: понимающее вникание в тонкие душевные переживания отвращает наш взгляд от соматических процессов. Чем точнее определяется один параметр, тем более расплывчатым становится другой.
Надо было выбирать предмет первостепенного внимания. И врачи выбрали тело. Это определило место медицины среди других наук и выбор ею методологии исследования.
* * *
Во второй половине 19 века немецкий историк культуры и философ Вильгельм Дильтей (1833-1911) провел четкую линию, которая разделила науки на два лагеря. Одни из наук пользуются методом объяснения, суть которого заключается в поиске общего - при отбрасывании единичного, в выявлении единых законов, под которые подводятся все частные случаи. Объяснить - значит, подвести под общий закон, отвлекаясь от частностей. Именно так действуют физика, химия, биология и другие «естественные науки».
Но, по мнению Дильтея, так не должны были действовать науки гуманитарные. Человек - не атом и не молекула. Он заслуживает иного обращения с собой при исследовании. Ценность его состоит именно в индивидуальности и неповторимости. Поэтому не просто неверно, но просто аморально и антигуманно сводить индивида к классу или группе, заявляя, подобно какому-нибудь р-р-революционному пролетарию: « Что с ним церемониться? Да он же буржуй ( дворянин, кулак, интеллигент и т.п.) - все они, в сущности, одинаковы!» Так же неверно поступает историк, который подгоняет под одну схему исторического развития всё уникальное своеобразие жизни различных стран. Историческая наука просто деградирует и превращается в грубую идеологию, сводя все страны и все национальные культуры к одной и той же «объясняющей» схеме - к схеме общественно-экономических формаций.
Поэтому гуманитарные науки, по мнению Дильтея, должны использовать не метод объяснения, а метод понимания. Важнейшим и первостепенным для них должно стать постижение не общего, а различий, частностей, уникальных индивидуальных черт. Разум неизбежно обобщает, создавая свои абстракции. Поэтому метод понимания, не отказывающийся от разума, должен использовать и вчувствование, вникание, так сказать, резонанс душ исследователя и исследуемого.
Медицина должна была выбирать, в каком лагере, по какую сторону границы ее место. Если она избирает «объясняющий» метод, то должна будет изучать заболевания, а не людей. Медики станут концентрировать свое внимания на общем, отбрасывая частности. Они будут исследовать, скажем, гипертонию ( инфаркт, шизофрению …), отвлекаясь при этом от индивидуальных особенностей тех людей, у которых эти заболевания проявляются. Крик медицинской сестры - «Язвенники, на процедуры!» - с предельной ясностью и простотой выражает суть объясняющего метода в медицине. Для нее уже нет различий между людьми, каждый из которых уникален и неповторим. Радикальное обобщение произведено: теперь все они - только язвенники.
При таком подходе идеалом науки для медиков неизбежно становится физика: медицина, подобно ей, начнет с наблюдаемого многообразия явлений, чтобы затем свести все это многообразие к нескольким закономерностям, которые даже можно выразить математически.
Если же медицина изберет иной метод - метод «понимания», то она станет лечить людей, а не болезни. Именно этот метод и использовали раньше семейные врачи - заболевание они рассматривали как всего лишь следствие уникального образа жизни своего пациента - неповторимого соединения его работы и семейной жизни, мыслей и переживаний. Для семейного врача пациент - вовсе не «язвенник» и не «гипертоник», каких тьма на свете, и даже не уникальный ходячий комплекс болезней. Для него пациент - это прежде всего человек, а заболевание - следствие его образа мыслей и чувствований. Болезнь - это именно его болезнь, превратившаяся в часть его образа жизни. ( А потому двух одинаковых болезней - при полном совпадении диагнозов - не бывает).
* * *
Таким врачом по отношению к самому себе, использующим понимающий метод в медицине, попытался стать Фридрих Ницше (1844-1900). Он страдал целым комплексом заболеваний: здесь была и прогрессирующее ухудшение зрения, и мучительные спазмы в желудке, и приступы мигрени, который сопровождали непереносимую резь в глазах. Врачи, следовавшие «объясняющему методу», привычно выделили комплекс заболеваний и принялись лечить каждое из них по отдельности. И - без особых успехов.
Ф.Ницше смотрел на свои недуги иначе.
Он написал о них так:
«Ценность болезни. Человек, который болен и лежит в постели, приходит иногда к заключению, что обычно он болен своей службой, занятием или своим обществом и из-за этой болезни потерял всякую рассудительность в отношении самого себя; он приобретает эту мудрость благодаря досугу, к которому его принуждает его болезнь».
Ницше пришел к выводу, что болезнь - не зло, а благо, что она ценна и полезна для жизни, потому что она приходит, чтобы остановить человека, избравшего в жизни неверный путь. Если человек ошибается в выборе дела жизни, если он окружает себя не теми людьми, если он насилует таким образом свое тело и душу, то мать-природа посылает ему вначале предостережения в виде недомоганий. Если человек не внимает этим предостережениям или не может противостоять давлению общества, безжалостно навязывающего ему именно такой, неподлинный образ жизни, то природа посылает ему болезнь, властно укладывающую его в постель. Здесь, вырванный из круга привычных дел, человек имеет возможность поразмыслить - верно ли он живет?
До того, как болезнь уложила Ницше в постель в Сорренто, он был весьма успешным молодым человеком - или, по крайней мере, считался таковым. Он стал известнейшим филологом, которого избрали в профессора прямо из студентов, без защиты диссертаций, только на основании его статей. Все твердили ему, что классическая филология - изучение культуры античного мира - его призвание. Но болезнь властно сказала ему: это - не так. Болезнь требовала изменить всю жизнь, говоря - надо найти для этого силы, потому что завтра будет поздно:
«Нетерпение к себе охватило меня; я понял, что настала пора сознать себя. Сразу сделалось мне ясно до ужаса, как много времени было потрачено - как бесполезно, как произвольно было для моей задачи все мое существование филолога. Я стыдился этой ложной скромности... Десять лет за плечами, когда питание моего духа было совершенно приостановлено, когда я не научился ничему годному, когда я безумно многое забыл, корпя над хламом пыльной учености. Тщательно, с больными глазами пробираться среди античных стихотворцев - вот до чего я дошел! - С сожалением видел я себя вконец исхудавшим, вконец изголодавшимся: реальностей вовсе не было в моем знании, а "идеальности" ни черта не стоили! ... Тогда же я впервые угадал связь между избранной вопреки инстинкту деятельностью, так называемым "призванием", к которому я менее всего был призван, - и потребностью в заглушении чувства пустоты и голода наркотическим искусством - например, вагнеровским искусством.»
Сам ли Ницше пришел к такому выводу - к необходимости изменить свою жизнь, загоняющую его в болезнь? Или, быть может, у него был свой собственный мастер коучинга, который подтолкнул его к такому решению? Возможно, таким мастером коучинга был Пауль Рэ - один из первых европейских психологов, стремившихся не к объяснению, а к пониманию. Но это - совсем другая история.
* * *
Попытки создать коучинг в 19 веке предпринимались - но дух времени не благоприятствовал им.
Девятнадцатый век, как и последовавший за ним двадцатый, были веками тотальной машинерии. Техника творила чудеса, и от нее ожидали чудес еще больших. От нее ожидали решения всех проблем человечества, ожидали обеспечения всеобщего счастья - и были готовы ради этого превратить общество, выражаясь словами безумного Сен-Симона, в одну большую фабрику.
Если общество должно было стать фабрикой, то люди представлялись на ней живыми машинами. Термин «технология» вышел за пределы конструкторских бюро и заводских цехов - и распространился на людей. Появились честолюбцы, которые жаждали управлять с помощью технологий людьми - так же, как машинами. Но тот, кто рассуждает сегодня о «новых образовательных технологиях», о «политических технологиях», представляя «социальным инженером», «инженером человеческих душ», непременно должен прочитать и применить к себе самому шутливые слова советского академика В.М. Глушкова - если он, конечно, вообще шутил, говоря эти вот слова:
« Человек - это сложный механизм, состоящий из 200 простейших машин и 10 в 27-й степени атомов. Во время движения он развивает мощность, равную 0,1 лошадиной силы. Если попытаться определить работоспособность всего организма, то придется констатировать, что это устройство с довольно низким КПД: «средний» человек в течение 8 часов выполняет работу, равную 280 тысячам килограммометров. Если оценить ее по тарифу за электроэнергию, то стоимость ее будет равняться… 4 копейкам. Такова примерная «математическая» картина человека» .
Одним словом, читатель вполне способен самостоятельно дать ответ на вопрос, по какую сторону от проведенной В.Дильтеем границы позиционировала себе в 19 веке медицина в «индустриальном обществе», какой метод она предпочла - «объясняющий» или «понимающий».
Но то - медицина, поглощенная исследованиями тела. А какую сторону избрала для себя психология?
Психологи оказались по обе стороны разделительной черты.
Одни по сей день продолжают искать технологии, позволяющие эффективно управлять мыслящей и чувствующей машиной - человеком, а в случае нужды - корректировать ее способности и деятельность.
Другие, оставшись в меньшинстве, избрали «понимающий метод». Именно они сегодня и стремятся развивать коучинг - как новую, высшую, понимающую психологию, единственно достойную человека. Впрочем, на новое яркое название уже слетаются мотыльки, привычно ищущие и здесь каких-то универсальных технологий.

1.4. Первые шаги к коучингу: рождение понимающей психологии
Каким же образом медицина начала постепенно избавляться от «самоочевидного» убеждения в том, что можно врачевать душевные недуги, только воздействуя на тело? Как она обратилась к исследованию процессов, происходящих в душе, то есть породила современную психологию?
Тот, кто полагает, что Зигмунд Фрейд осуществил свой чудесный переворот без всякой подготовки, исключительно благодаря своим гениальным способностям, просто упускает из виду столь важное явление в истории медицины, которое представлял собой венский терапевтический нигилизм.
Еще в 18 веке австрийские медики придерживались весьма неординарных взглядов, которые могут показаться нашим современникам более чем странными. Они полагали, что главное призвание врача - не лечить больного, а изучать природу, одним из многообразных проявлений которой является болезнь. Врач - это, прежде всего, ученый-исследователь, занятый познанием природы. А уже потом, может быть, лекарь.
Тем, кто готов задохнуться от возмущения, прочитав такую формулировку, стоит напомнить мудрую русскую поговорку: «Не перегнешь - не выпрямишь». Причины возникновения «венского терапевтического нигилизма» нельзя понять, если не учитывать, что до его появления врачи неотложно приступали к лечению пациента, даже не поставив ему сколько-нибудь точного диагноза. Причем способы их «лечения» были самыми радикальными: наибольшей популярностью среди них пользовалось кровопускание.
Венские врачи имели все основания заявить, что такие поспешные действия весьма вредны. Ведь если больного сразу же начинать лечить, да еще самыми драконовскими средствами, все симптомы болезни будут «смазаны» таким вмешательством. Это затруднит постановку диагноза и даже сделает ее невозможной. Прежде чем приступать к лечению, врач должен определить, от чего именно он лечит больного. Ему следует внимательно изучить симптомы болезни, чтобы затем, подобно ученому-естествоиспытателю, перейти от ее проявлений - симптомов - к определению сущности. Стало быть, никакого лечения вплоть до точной постановки диагноза предпринимать не следует. Больного надо сначала наблюдать, а уже потом лечить. Таково было кредо представителей «венского терапевтического нигилизма».
Основатель Первой Венской медицинской школы голландец Герард ван Свитен (1700-1772), приглашенный в 1745 году в Вену императрицей Марией Терезией, объявил войну немедленным и радикальным кровопусканиям, которые повсеместно устраивались лекарями. Его последователи теоретически подкрепляли свою позицию ссылкой на авторитет Гиппократа, напоминая два его главных тезиса: «Природа лечит, врач помогает»; “Мудрость заключается в том, чтобы познавать все, сделанное природой”. К болезни надо относиться с надлежащим уважением, поскольку она - одно из проявлений Природы. И сама же Природа должна справиться с болезнью - при помощи врача, знатока Природы.
Иногда стремление познавать природу болезни заходило очень далеко - вплоть до полного отрицания врачебных вмешательств. Голландский акушер Иоганн Лукас Бер ( 1751-1835), которого император Иосиф II пригласил в Вену, совершенно отрицал по пантеистическим соображениям применение искусственных вспомогательных средств при родоразрешении, говоря: «Мы никогда не должны вести себя так, будто природа уже не может исполнять свою задачу рождения». Это называлось «выжидательной терапией».
Блестящий знаток истории австрийской культуры и философии, ученый из Калифорнийского университета У.М.Джонсон, на исследования которого мы опираемся при описании венской медицины 18-19 веков, приводит потрясающую историю, характеризующую крайности «выжидательной терапии». В 1898 году O&#162;Коннор сообщал: «Один врач, посещавший госпиталь, поведал мне, что наблюдал группу студентов, которые - все без исключения - выслушивали больную, как раз умиравшую в это время от воспаления легких или плеврита, чтобы каждый мог услышать предсмертные хрипы в легких. Она умерла раньше, чем группа покинула зал. Когда этот врач сделал профессору, преподававшему молодым людям, замечание, касающееся методов лечения в подобных случаях, он получил ответ : " Терапия, терапия...- это ничто. Мы хотим диагноза"».
На лекциях, читавшихся преподавателями медицинского факультета Венского университета, также говорилось только о постановке диагноза, и никогда - о терапии.
Подобная позиция может показаться более, чем странной современному врачу, который чувствует себя всемогущим обладателем целого арсенала лекарств и стремится продемонстрировать это свое могушество. Однако великий немецкий медик Рудольф Вирхов (1821-1902), иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук, без тени иронии говорил о Вене как медицинской Мекке. Действительно, австрийские медики добились очень многого, уповая на могущество исцеляющей Природы. Хирург Винценц фон Керн (1760-1829) , главный представитель выжидательной терапии, во время своего профессорства в Вене с 1805 по 1829 год произвел целую революцию в лечении ран: он отказался от применения мазей и компрессов и стал применять неплотные, пропитанные водой повязки, чтобы не изолировать рану от лечащей Природы.
Другой известнейший австрийский врач, Карл фон Рокитянский (1804-1878), ставший в 1834 профессором в Вене, провел 85 000 вскрытий и превратил патологическую анатомию в точную дисциплину, которая позволяет окончательно уточнить диагноз, поставленный ранее с помощью наблюдений. Понятно, что при иной философской установке, не требующей постановки точного диагноза как главной задачи медицины, такое научное упорство было бы попросту невозможным. Йозеф Шкода (1805-1881) систематизировал результаты вскрытий Рокитянского и основал современную диагностику как науку. Он также продолжил разработку метода перкуссии, которая была впервые предложена в 1761 году в Вене Леопольдом фон Ауэрбрюггером (1722-1809).



* * *
Зигмунд Фрейд, штудировавший медицину в Вене, всего лишь перенес стратегию «терапевтического нигилизма» на сферу психических заболеваний. Его психоанализ представлял собой реализацию самых несбыточных мечтаний «терапевтических нигилистов» - сколь угодно долгая постановка диагноза в психоанализе и представляла собой суть лечения. Мечтания эти, разумеется, нельзя было реализовать полностью при лечении заболеваний телесных. Скажем, от того, что хирург точно поставит диагноз и обстоятельно разъяснит его больному, язва или пневмоторакс не пройдут. Но при лечении недугов психических, по мнению Фрейда, все обстояло совершенно иным образом. Стоило больному с помощью врача хорошенько осознать причину своего психического недуга, как он, больной, наверняка сумеет самостоятельно совладать с ним.
Зигмунд Фрейд не сбивал симптомов заболевания никакими лекарствами или процедурами. Вместо этого он предлагал talking cure - «лечение непринужденным разговором». Он исходил из того, что Природа сказывает себя в человеке, порождая его желания. Если культурные запреты не позволяли этим желаниям осуществиться, желания не исчезали, а вытеснялись в сферу подсознательного. Оттуда оскорбленная Природа пыталась достучаться до сознания человека на доступном ему языке, посылая ему депеши в виде снов. Сознание, скованное культурными запретами, всячески сопротивлялось тому, чтобы в нем открыто проявлялись «непристойные» желания. Поэтому депеши от подсознания получались искаженными или, точнее, сильно зашифрованными. Врачу-психоаналитику предстояло расшифровать их - и объяснить пациенту, чего, собственно, в нем, пациенте, хочет Природа.
З.Фрейд полагал, что сны, которые всегда считались пустяками, представляют собой попытки Природы сказать о себе - на доступном человеку языке образов. А потому все сновидения Фрейд требовал подробнейшим образом протоколировать, анализировать и расшифровывать.
Задача психоаналитика состояла в том, чтобы расшифровать содержание снов - этих посланий Природы. Вначале он, врач, должен понять те желания, которые Природа порождает в человеке и которые остаются неудовлетворенными, вызывая психические недуги. Затем врач должен был объяснить пациенту, чего на самом деле хочет Природа в нем. В этом, собственно, и заключалась вся суть психоаналитического лечения. Этим оно, собственно, и заканчивалось.
* * *
Итак, именно З.Фрейд сделал первый шаг к разрушению сложившихся на протяжении веков стереотипных «самоочевидных» представлений. Он действовал с большой осторожностью: вначале допустил, что бессознательное представляет собой нечто среднее между телом и душой (сознанием), которые ранее резко противопоставлялись друг другу. Бессознательное представляло собой, по мнению Фрейда, нечто вроде голоса тела в человеческой душе. И этот голос тела всячески пытался докричаться до сознания, упорно не желавшего его слышать.
Тело, таким образом, продолжало оставаться главным фактором, порождающим душевные недуги. Но оно уже не выступало в роли демонического начала. Оно всего лишь хотело, чтобы его услышали и поняли - после чего было готово смириться перед сознанием.
* * *
Следующий шаг был сделан немецким психиатром Карлом Ясперсом. Отыскивая причины душевных недугов, он уже не удовлетворялся признанием опосредованного влияния тела на душу - через бессознательное. Он сделал дерзкое допущение: душа вполне способна сама приводить себя в расстройство. И больше того: приведя в расстройство себя, душа затем приводит в расстройство и тело.
Еще в студенческие годы К. Ясперс написал работу о ностальгии, убедительно доказав в ней, что тоска по родине - то есть феномен чисто психический и никак с биологией не связанный - способен вызывать не только психические расстройства, но и тяжелые соматические заболевания. Молодой ученый собрал множество свидетельств тому, которые и ранее неоднократно приводились врачами, но которые их коллеги упорно не желали принимать во внимание, пребывая в плену самоочевидности «Только тело может вызывать душевные недуги».
Карл Ясперс обнаружил, что еще в 1774 году врач Й.Б.Циммерман посвятил ностальгии обстоятельное исследование, в котором он описал многочисленные случаи заболевания ею у солдат из Бургундии, у шотландцев, а также у насильственно мобилизуемых солдат из Англии, которые отправлялись служить в другие страны. Тысячи из них умерли от ностальгии на чужбине. Однако внезапное возвращение в родные места и даже одно только известие о предстояшем возвращении быстро избавляло от психогенных соматических заболеваний.
К.Ясперс привел весьма характерный случай, описываемый Й.Б.Циммерманом. Под влиянием тоски по родине студент из Берна, изучавший медицину в Геттингене, стал испытывать сильные боли в области сердца. У него возник панический страх: он опасался, что от любого физического усилия может произойти разрыв аорты. Дело кончилось тем, что несчастный студент совершенно перестал выходить из дому, чтобы не спускаться и не подниматься по лестнице. Он хирел и угасал на глазах. Но тут ему принесли письмо: отец срочно требовал оставить учебу и вернуться домой. Все телесные недомогания у студента словно рукой сняло: в тот же день он обежал весь город, чтобы попрощаться с друзьями и знакомыми. Здоровье полностью вернулось к нему .
Подобный же случай описывался в 1855 году немецким исследователем Майером, которому его учитель, врач Маркус, демонстрировал шестнадцатилетнего парня из деревни в Шварцвальде. Этот здоровяк приехал учиться ремеслу в Вюрцбург, но после четырех недель пребывания там заболел ностальгией.
“ Он был так опасно болен, что из-за нервной лихорадки его доставили в больницу. Несколько дней перед поступлением в больницу он ничего не ел, чувствовал ломоту в суставах, вынужден был лежать, жаловался на головные боли. Теперь больной казался очень слабым, лежал без движения на спине с открытыми глазами и ртом, отвечал только на повторный вопрос и очень отрывочно. Он не просил ни еды, ни питья, и ел только тогда, когда ему подносили ложку к губам. Объективные симптомы были менее тревожными, голова не была слишком горячей, небольшой мягкий пульс - нормальной частоты. После различных дебатов врачи сошлись во мнении - рассматривать симптомы как умеренные предвестники тифа. Некоторые уже предлагали методы купирования, когда неожиданно Маркус с улыбкой похлопал больного по щеке и энергично заговорил с ним: “Паренек, если ты соизволишь хорошенько поесть и выпить бокал вина, завтра повозка же доставит тебя домой”. Когда в полдень я вошел в зал, тифозный больной весело прогуливался, опустошил свой бокал и съел немалую порцию еды, но еще... чувствовал голод” .
Врач Наполеона I Ларрей опубликовал в 1821 году исследование о ностальгии, основанное на анализе огромного фактического материала. Во время долгих военных походов императорской армии - в особенности, во время похода в Россию в 1812 году - он наблюдал не отдельные случаи, а целые «эпидемии» ностальгии. Причем заболевание развивалось у всех по одной и той же схеме:
“ Ларрей утверждает, что как у всех сумасшедших, так и у больных тоской по родине появлялись отклонения от норм сначала психических функций, затем функций чувств и произвольных движений. На пике психического помешательства больные видят на чужбине восхитительные картины родины, какими бы суровыми они на самом деле ни были. По их высказываниям, их родные и друзья предстают в богатых платьях и с самыми приветливыми выражениями лиц. Болезнь протекает в три стадии: первая - возбуждение, повышение тепла в голове, учащенный пульс, беспорядочные движения, покраснение коньюнктивы, блуждающий взгляд, торопливый и небрежный разговор, зевание, вздохи, запор, опоясывающая боль; вторая - тяжесть и чувство гнета во всех органах, желудок и диафрагма испытывают определенную слабость, общий упадок сил, печаль, стоны, слезотечение, отвращение к продуктам питания и чистой воде, постепенное угасание жизненной силы или самоубийство. Таким образом Ларрей видел при отступлении из Москвы кончину большого числа своих спутников. В результате вскрытия он обнаружил: поверхность мозга, мягкая и паутинная оболочки мозга воспалены, покрыты гноем, мозговая субстанция отекла и тверже, чем обычно. Артерии заполнены черной жидкой кровью. В качестве вторичных признаков он рассматривает переполнение легких, расширение сердца, растяжение желудочно-кишечного тракта газом и покраснение слизистой. В той же работе он описывает некоторые ранения головы и находит сходство между их последствиями и болезнью тоски по родине” .
* * *
Выводы, к которым К.Ясперс подвел своих читателей (хотя из свойственной ему осторожности и не стал формулировать их со всей определенностью), были такими.
1. Душа человека может страдать по причинам, которые кроются только в ней самой. Изучение ностальгии убедительно показывает, что эти причины нельзя свести ни к пагубному влиянию окружающей среды, ни к соматическим расстройствам, ни к подавлению бессознательных влечений.
2. Сильные душевные страдания способны вызывать тяжелые соматические расстройства. Так что человек вполне может заболеть и даже умереть от нематериальных причин - «от мыслей и переживаний».
3. Душевные недуги вроде ностальгии можно лечить психологическим воздействием, не прибегая к медикаментозным средствам и к каким-то манипуляциям. Если связанные с этими недугами соматические расстройства не зашли слишком далеко, они тоже могут быть излечены психологическим воздействием на пациента.

Можно ли было реализовать на практике эти представления в психиатрической клинике Гейдельбергского университета, куда К.Ясперс пришел работать ассистентом-волонтером прямо со студенческой скамьи?
Идейным наставником врачей этой клиники был Эмиль Крепелин, который в 1891 году приехал из Дерпта и возглавил Гейдельбергскую клинику. С его именем была связана целая эпоха в психиатрии, которая надолго приняла его ключевой принцип: душевная болезнь есть “закономерный биологический процесс, разделяющийся на несколько видов, имеющих каждый определенную этиологию, характерные физические и психические признаки, типическое течение, патолого-анатомическую основу и тесно связанный с самой сущностью процесса заранее предопределенный исход” .
Коллеги Ясперса уже понимали ограниченность тезиса Гризингера «Психические болезни есть болезни головного мозга». Им более импонировал тезис, сформулированный психиатром Шюле: «Психические болезни есть болезни личности». Мыслит и чувствует - как нормальным, так и аномальным образом - вовсе не мозг. Мыслит и чувствует человеческая личность.
Но психиатры Гейдельберга перестали бы сознавать себя врачами, если бы сразу же приняли этот тезис без всяких оговорок. Они заняли более гибкую позицию. Некоторые изменения в человеческой психике они стали связывать с жизнью личности, а некоторые - с патологическими изменениями в теле, имеющими биохимическую этиологию.
“Было принято различать биографические процессы как процессы развития личности, которая претерпевает постоянные изменения, переходя от одной жизненной фазы к другой, и процессы, в результате которых происходит насильственный перелом, ведущий к радикальному перерождению человека, - перелом, вызванный причинами, которые неизвестны, но которые предполагаются органическими” . Таким образом, жизнь человека как уникальной личности стала понемногу попадать в поле зрения психиатрии.
К.Ясперс стремился всемерно ускорить этот процесс.Его публикации и устные выступления, посвященные методологическим проблемам психиатрической науки, были замечены коллегами. В 1911 году его учитель Вильманс и издатель Шпрингер предложили ему написать “Общую психопатологию”. Этот теоретико-методологический труд вышел в 1913 году. Для краткого изложения его основной идеи предоставим слово специалисту-врачу, русской современнице К.Ясперса:
“ За вычетом органических болезней мозга, инфекционных и интоксикационных психозов, он делит все психические расстройства на два больших отдела, соответственно их клиническому течению и биологической сущности. С одной стороны, болезненные процессы, отличающиеся определенным течением и всегда ведущие к некоторому изменению личности (при чем часто обнаруживаются схизофренические черты), с другой стороны - фазы, в которые временами вступает личность, выражая этим свое врожденное предрасположение ( здесь существенные изменения личности наблюдаются сравнительно редко, схизофренические черты отсутствуют). К явлениям первого рода, - говорит К.Ясперс, - мы подходим с логическими критериями объяснения, объективного обнаружения связи, зависимости, закономерности, то есть по чисто натуралистическому принципу причинности. Так подходим мы, например, к симптоматологии белой горячки и прогрессивного паралича. Совершенно иначе относимся мы к явлениям второго рода, к фазам: здесь сочетание симптомов является для нас понятным, как, например: при истерии, при реактивной депрессии, даже при некоторых случаях паранойи. Такое различение причинных и понятных связей ( kausale und verstaendliche Zusammenhaenge) является одной из основных идей Ясперса, оказавшего вообще сильное влияние на германскую психиатрию. Он полагал, что необходимо систематически исследовать такие субъективно- понятные сочетания и путем “вживания” и “вчувствования” в слова, мимику и поступки больного научиться представлять себе интуитивно, как бы созерцать непосредственно его “душу”. Опираясь на знаменитого философа Гуссерля, Ясперс ввел в психопатологию понятие о феноменологическом изучении психики и вместе с этим, разумеется, резко выраженную струю чистого психологизма” .
К.Ясперс напряженно искал новые методы психиатрического исследования, обнаруживая поистине университетскую широту кругозора. “ Как мне представлялось, суть дела с психиатрическими заболеваниями состояла в следующем. Предмет психиатрии - человек, а не только его тело; даже, можно сказать, менее всего его тело, скорее его душа, его личность, он сам... Тем, чем приходилось заниматься нам, занимаются и гуманитарные науки. У них те же самые понятия, только не в пример более тонкие, развитые, ясные. Когда мы однажды протоколировали словесные выражения больных в состоянии помешательства и в состоянии параноидального бреда, я сказал Нисслю: “ Нам следует поучиться у филологов”. Я оглядывался по сторонам - а что, к примеру, смогут нам дать философия и психология?”
Чему же надо было поучиться у филологов?
Не только точности выражений и умению передавать в слове тончайшие движения человеческой души. У мастеров художественного слова нужно было поучиться умению «вчувствоваться» в душу Другого, умению проникаться ее проблемами, умению становиться другим, оставаясь собой. Если душа - как это было убедительно описано Ясперсом в случае с ностальгией - способна влиять на жизнь тела и вызывать в ней болезненные изменения, то уже нельзя было, в свою очередь, объяснять происходящее в душе влиянием тела. Получился бы порочный круг. Стало быть, психиатру и психологу надо было научиться вникать в то, что происходит в самой душе. К.Ясперс просил своих больных подробнейшим образом описывать свои болезненные душевные переживания - с максимально возможной точностью, так, чтобы при повторении их можно было уверенно опознать. Но больным не хватало слов, не хватало умения выражать на своем убогом языке собственные переживания. А врачам тоже не хватало слов, чтобы выразить то, что им удалось постичь благодаря «вчувствованию» в жизнь страдающей души.
Выход был один - «учиться у филологов». Говоря точнее, следовало обратиться к художественной литературе, к поэзии и прозе. Художники слова тоже испытывали переживали болезненные состояния души. Но, в отличие от косноязычных пациентов, умели предельно точно выражать их в слове.
* * *
Так и наметился великий поворот психиатров и психологов к художественной литературе, а также к философии и теологии. Разумеется, это был особый интерес - клинический. Врачеватели психики вовсе не интересовались сюжетом, изяществом художественной формы или иными чисто литературными достоинствами произведений. Они пытались найти тот язык, которым можно говорить о катаклизмах в человеческой душе. Читая литературное, философское или теологическое произведение, они пытались поставить диагноз автору, пользуясь совершенством описания состояний души, которые он дает. Им был важен важен анамнез, то есть припоминание лично пережитых психических состояний - тем, кто сам испытал душевный кризис. Именно как такой «анамнезис» психиатры и психологи рассматривали поэтические и прозаические произведения. Они отлично знали, что устами всех своих героев великий писатель говорит прежде всего о себе - о том, что было пережито им. В так называемой лирической поэзии это прослеживалось еще легче. Но следы собственных душевных переживаний - правда, ценой больших усилий! - всегда можно найти даже в произведениях философов и теологов.
Великие психологи 20 века стали великими потому, что они поднялись на плечи гигантов. Они знали, что описания жизни души до сих пор давались вовсе не во врачебных кабинетах - и не постеснялись использовать это знание. О том, как много дали им поэзия и проза, философия и теология, можно судить по уже цитировавшемуся нами труду К.Г.Юнга «Психологические типы»: девять (!) глав из одиннадцати посвящены тому, как представлены психологические типы в богословских учениях гностиков, Тертуллиана, Оригена, Абеляра, Лютера, Цвингли, в произведениях великих художников слова - Шиллера, Гете, в работах философов Ницше и Джемса, а также других исследователей, которых Юнг считает своими предшественниками. И лишь две последние главы посвящены изложению его собственной психологической типологии.
Анализ литературных, философских и теологических произведений не только дает психологу возможность получить ценнейший материал для исследования - мастерские описания тончайших нюансов переживаемого на точном и выразительном языке, в словах, найденных ценою творческих мук талантливейших людей.
Такой анализ дает и нечто другое, ничуть не менее ценное - «великое освобождение из больничной атмосферы, созданной прежним психоанализом». Именно так оценил значимость психологических экскурсов К.Г.Юнга в литературу, теологию и философию немецкий романист и эссеист Оскар Шмиц, добавив к этому: « Он поступает с прибегающими к нему так же, как поступали познаватели в прежние времена, например Пифагор или Сократ» .
Выделив эти замечания О.Шмица, редактор русского издания «Психологических типов» 1929 года Э.Метнер указал на крайне важное обстоятельство - на существенное изменение самого характера психологической беседы.
З.Фрейд, которого К.Г. Юнг считал своим наставником, усматривал суть психоанализа в «лечении непринужденной беседой» (talking cure), построенной на свободных ассоциациях. Но может ли быть действительно свободной и непринужденной беседа в кабинете врача? Здесь человек чувствует себя пациентом, а вовсе не раскованным собеседником. Его гнетет и сковывает то, что, обратившись к врачу ( пусть не к психиатру, а всего лишь к психоаналитику), он, по сути, признал себя больным. А болезнь - в соответствии с «самоочевидными» расхожими представлениями - это аномалия, отклонение от нормы. Нет, право, невозможно раскованно вести беседу, сознавая себя «ненормальным», подлежащим лечению.
Такого тягостного ощущения вовсе не было у собеседников Пифагора и Сократа. Его не бывает и у тех, кто собрался «всего лишь» обсудить литературные, теологические и философские произведения. Здесь нет пациентов и врачей, «нормальных» и «ненормальных».
Если смотреть на художественную литературу и общение вокруг нее глазами психолога или врача, то произведения поэзии и прозы всегда представляли собой легализованный в обществе способ обнародования своих психологических проблем, своего рода светскую исповедь - но без последующего признания тебя грешником или пациентом, подлежащим лечению. Изложи художник свои сложные и мучительные переживания от первого лица, он, несомненно, подвергся бы опасности радикального лечения от меланхолии при помощи пиявок или иных эффективных средств. Но поэта, как наставляют нас литературоведы, не следует путать с его лирическим героем. Это вовсе не Сергей Есенин самолично обнимал березку, словно чужую жену. Это был всего лишь некий абстрактный лирический герой, найти и подвергнуть лечению которого невозможно. Точно так же прозаик приписывает собственные переживания героям своих произведений, используя эти маски для обретения полной раскованности, и только в редких случаях откровенно признается: « Мадам Бовари - это я!»
Для художника слова его произведение - это способ безнаказанной исповеди. А для читателя? Для читателя - это форма мощной психологической поддержки.
Во-первых, не будь художественной литературы, человек считал бы себя необыкновенно одиноким в своих психических страданиях. А именно это чувство переносится человеком труднее всего. Ему казалось бы, что он один такой - «ненормальный» среди нормальных людей. И громадным облегчением для него оказывается то, что подобные кризисы и потрясения испытывают другие.
Поэт, который пишет о страданиях неразделенной любви, не просто обнародует свои собственные переживания. Он, во-первых, превращает их в нечто общечеловеческое. Во-вторых, он пишет о них легко и изящно, в рифму. Стало быть, полагает бесхитростный читатель, поэту уже удалось пережить то, что представляется мне невыносимым. Ведь «складно» описать чудовищные муки и испепеляющие страсти можно только тогда, когда ты уже способен настолько отстраниться от них, что можешь подумать о художественной форме изложения, о композиции стиха, о рифмах и тому подобном.
Стало быть, если со всем этим совладал поэт, то совладаю и я, читатель.
Коучинг изначально не имел и не должен иметь ничего общего с «больничной атмосферой, созданной прежним психоанализом». Его атмосфера гораздо ближе к легкой атмосфере театра или литературной гостиной. Именно она, эта легкая атмосфера, и позволяет успешно справляться с тяжкими проблемами кризиса середины жизни.


Количество просмотров: 3180

Что ещё смотрели люди, читавшие данную статью:
Алексей Алексеевич Кадочников Психологическая подготовка к рукопашному бою 2часть [3229]
Цветков Эрнест " Тайные пружины человеческой психики Или как расширить сферу своего влияния " 3часть [3665]
"Перечень: То, что вам нужно знать о других" из книги Джо ВИТЕЙЛ "Утраченное руководство к жизни: Наставления, которые вы должны были получить при рождении " [4003]
Котлячков А., Горин С. Оружие - слово. Оборона и нападение с помощью... (Практическое руководство). 7часть [3286]
Котлячков А., Горин С. Оружие - слово. Оборона и нападение с помощью... (Практическое руководство). 1часть [7235]

Ключевые слова для данной страницы: Карнаух И.И. Коучинг. Успех после успеха 2часть


Библиотека сайта © ezoterik.org 2011